Искусство быть кочегаром

После зимней сессии второго курса мы с Машкой решили отдохнуть. База ЛЭТИ, затерянная глубоко на Карельском перешейке, сулила нам тишину, покой и неспешные лыжные прогулки по окрестностям. Наученные горьким опытом предыдущих вылазок на природу, мы подошли к сборам по-спартански. Пятьдесят рублей, которых должно было хватить только на билеты, да и то — впритык; комплект сменного белья и две пары лыж. Мы ехали поправлять подорванное сессией здоровье.

База отдыха встретила нас звенящей тишиной. Искрящийся белизной снег сочно хрустел под ногами; людей, сколь хватало глаз, видно не было. Робкая горничная предупредила нас, что ближе к вечеру еще три номера на нашем этаже будут заняты вновь прибывшими, но пообещала селить приезжающих в другом крыле. Мы переоделись с дороги и отправились на лыжах в лес. Откатавшись часа три, совершенно обессиленные, но светящиеся счастьем праведно уставших людей, мы вернулись в номер и, испив крепкого душистого чая, уже часов в девять вечера — уснули.

Где-то около двенадцати ночи я проснулся от страшного грохота, доносившегося из коридора. Сквозь шорохи и всхлипы не готовых на такое вероломство динамиков переносного магнитофона, я с трудом узнал мотив «Видишь там, на горе» Бутусова. Слова полностью растворялись в шипении лишних децибелл.

Полежав минут пять в надежде, что это светопреставление закончится само собой, я с опозданием понял, что ребята, видимо, только что приехали. Сиречь, у них — полным ходом идет привальная со всеми вытекающими последствиями. Пришлось натянуть на себя джинсы и вылезти в коридор. Моему взору открылась умилительная картина. Здоровенный детина в легком подпитии, удерживая под мышки двух упившихся в зюзю товарищей, дефилировал, умудряясь пританцовывать в такт музыке, по коридору. Вибрирующий от непомерного напряжения магнитофон стоял на тумбочке аккурат у двери в наш номер. Не принимая во внимание описанные артефакты, коридор был совершенно пуст.

Обильно разбавляя свою речь ненормативной лексикой, надеясь подавить неприятное чувство опасения того, что, возможно, единственным результатом этого разговора — будет мой испорченный интерфейс, я сказал:
— Я все понимаю. Праздники и все такое. Только мы с женой — спим. Предлагаю вариант. Мы с тобой выясняем приоритеты; победишь — гуляйте хоть до августа. Проиграешь — тишина с полуночи до семи утра.

Детина неожиданно обрадовался.
— О! Это я понимаю! А то напротив,— он кивнул в сторону наглухо запертой двери в соседний номер,— три парня и девица со второго курса. Так эти хмыри девочку с нами ругаться послали... Выпить хочешь?

Я засомневался. С одной стороны — клятва, данная самому себе — вести здоровый образ, спящая Машка в номере и сомнительность нового знакомства. С другой стороны... Я согласился.

Войдя в номер моих новых знакомых, я обомлел. Комната, метров сорока, по периметру была окружена кроватями — спинка к спинке. Посередине стояли сдвинутыми — два стола. На уголке одного приютился классический советский графин и два граненых стакана. Все остальное пространство было уставлено бутылками со спиртом «Рояль». Душераздирающее зрелище. Я даже на присутствующих в комнате не взглянул, будучи не в силах оторвать взгляд от этого импровизированного плаца, с выстроившимися в каре красноголовыми солдатами штрафного фронта. В комнате загалдели.

Мой новый знакомый наспех представил меня и спросил, как мне развести. Пить эту гадость и так-то — не розы в китайском саду нюхать, а уж хуже разведенного «Рояля» — только одеколон «Саша», смешанный с портвейном в равных пропорциях. Да и реноме мне надо было поднимать... Я браво сказал:
— Курсисткам разбавляй. Я и такой выпью.

Из всего, что произошло на этой базе отдыха в последующие семь дней, начиная с того, как я выпил эти сто пятьдесят грамм неразбавленного, многое достойно описания. Мы развлекались как могли. Мы играли в дартс лыжными палками, в крикет — теми же палками и надутым презервативом, в шахматы на выложенном шашечками линолеуме, привлекая в качестве фигур наименее трезвых из способных ходить, в преферанс — неиспользованными талонами на завтрак.

Но однажды мы замерзли.

Некто Макс высказал предположение, что кочегары упились горькой и топят халатно, а именно — только когда просыпаются на опохмел. Я тут же вызвался проверить. Макс вылил в многострадальный графин литр спирта, долил до горлышка водой из-под крана, и мы тронулись в путь. Машка, провожая, скептически оглядела меня, и попросила быть осторожнее. С кроватей на нас смотрели восторженные глаза собратьев по отдыху, с тревогой и гордостью. Положение усугублялось тем, что в комнате было действительно холодно, и большинство сидело в куртках, пальто; многие — в шапках. Мы сами казались себе героями. Некстати вспоминались кадры фильма «Спасение папанинцев».

Кочегарку мы нашли быстро — она располагалась в подвале прямо под нашей комнатой. Оба кочегара, пригорюнившись, сидели у стола. Головы их были подперты руками, в глазах — смерть. Макс попросил разрешения войти и продемонстрировал им графин. Кочегары воодушевились. Расчистили место для графина на заваленном старыми газетами столе. Предложили присаживаться.

Когда примерно треть графина была выпита, я спросил разрешения покидать уголь в топку.
— Всю жизнь — с самого детства — мечтал,— честно сказал я.

Мне, разумеется, разрешили. Я получил внятную инструкцию:
— Сюда — не до хуя, здесь — хуй, хули до хуя, хули не. Заслонка, блядь. Ну и нахуй.

Скоро кочегары заснули. Мы допивали принесенный спирт, наслаждаясь колоритом и попеременно подбрасывая уголь в топку, следуя, однако, завету «сюда — не до хуя». Но — подбрасывали часто.

Куда подевался графин, доподлинно неизвестно. Известно только, что вернулись в номер мы без него. Отсутствовали мы, видимо, достаточно долго.

Все четыре окна были распахнуты настежь. На подоконниках были лужи от залетавшего и таявшего снега. На кроватях сидели люди, раздевшиеся до исподнего. Настенный градусник показывал +36°C.

Макс снял шапку, и каким-то чужим голосом пробормотал:
— О, бля... Ну, с легким паром!

skip_previous     toc     skip_next